Пленники великой пустыни

И, затерянный в пустыне, среди опасностей, без укры­тия, между песком и звездами отделенный от полюсов моей жизни слишком широкой полосой безмолвия, я раздумывал о своем положении. Ибо знал, что, если ни один самолет не найдет меня, — потребуются дни, недели, месяцы, чтобы добраться до этих полюсов.

Антуан де Септ-Экзюпери

Только сверху Сахара предстает во всем своем таинственном и пугающем величии. Огромные пространства сыпучих песков сме­няются бескрайними равнинами каменистых плато-хамад. Глаз жадно ищет и не находит никаких признаков жизни в этом цар­стве зноя и ветра. Оказавшись над этими местами, пилоты с тре­вожным волнением прислушиваются к работе моторов. Не отка­жет ли вдруг сердце самолета? Из поколения в поколение авиаторов переходят страшные рассказы о пленниках великого желтого безмолвия. Спросите любого из них, и он скажет, что лучше попасть во власть изменчивого океана, чем оказаться один на один с безжалостной пустыней, которая долго хранит свои тайны...

...Огненный диск солнца всплыл над горизонтом. Залитая по­токами света пустыня преобразилась и заблестела, как поверх­ность океана. Тьма рассеялась над лентой транссахарской авто­дороги. Под знойными лучами растаяли последние следы утрен­ней прохлады.

—    Начинается, — пробормотал  капрал  Пишар. — Скоро бу­дет как в преисподней.

Сержант Марво, командир французского моторизованного патруля, не слушал шофера. Внимательно оглядывал в бинокль красноватую поверхность бескрайней «земли жажды», как назы­вали эти места бедуины. Через несколько часов белое солнце превратит «джип» в раскаленную сковородку, а до поста в Рег-гане еще 270 километров.

  • Справа вдали какой-то предмет, — прервал он неожидан­но разглагольствования Пишара.
  • Мираж. Если мы будем гоняться за ним, это может плохо кончиться.

И все же они свернули с дороги. Вскоре машина подкатила к перевернутому одномоторному самолету, с которого была сорва­на вся обшивка. Под крылом прятался от солнца полузасыпанный песком труп человека в летном комбинезоне. Марво снял кепи, перекрестился и расстегнул карман летной куртки. Вынул пилотское удостоверение.

—    Билл Ланкастер, — прочел он вслух! — А вот и записка! И он протянул Пишару красную топливную карточку, исписан­ную карандашом.

«Моей дорогой матери и Чаби. Я надеюсь, что вы получите бортовой журнал и прочтете его вместе. Никто не виноват. Отказал мотор. Я приземлился в кромешной тьме. Журнал привязан к стойке левого крыла. До свидания, мои дорогие. Билл».

Бортовой журнал прекрасно сохранился. На первой странице было выведено каллиграфическим почерком: «Перелет Лимп — Кейптаун. Апрель. 1933 год».

— Этот парень пролежал здесь двадцать девять лет, — про­шептал Марво.

...Получить работу тридцатичетырехлетнему пилоту Биллу Ланкастеру не удавалось ни в Англии, ни в Америке. Почти весь мир был охвачен экономическим кризисом. В конце 1932 года он понял, что единственный способ поправить свои дела — устано­вить новый рекорд скорости полета на маршруте Англия — Юж­ная Африка.

Прежний рекорд для легких самолетов, принадлежавший Джиму Моллинсону, был недавно побит английской летчицей Эми Джонсон. В ноябре 1932 года она долетела до Кейптауна за четыре дня 6 часов и 54 минуты. На 11 часов быстрее Моллинсона.

На все сбережения родителей Ланкастер приобрел крошеч­ный биплан «Авро-Авиен» с мотором в 90 сил. Раньше самолет принадлежал известному австралийскому пилоту Кингсфорду Смиту и назывался «Малый Южный перелет». Он мог продер­жаться в воздухе почти 14 часов и за это время пролететь почти 2000 километров.

«Малый Южный перелет» имел один серьезный недоста­ток — уступал в скорости «Мотыльку» Эми Джонсон. Ланкастер мог опередить знаменитую летчицу, только сокращая до миниму­ма время при заправках и на остановках отдыхая не более двух часов.

Ранним утром во вторник, 11 апреля, родители Ланкастера приехали в городок Лимп графства Кент, чтобы проводить сына. «...Мой отец сделал все ради меня, — сказал Билл репорте­рам, — и я обязан победить. В течение нескольких дней о нор­мальном сне не может быть и речи. Самая трудная зада­ча — отыскать Регган. Это — крошечный оазис на транссахар­ской автодороге, в тысяче километров к югу от Орана. Там мне надо будет заправиться перед полетом в Гао на реке Нигер. Я надеюсь уже сегодня покрыть 2300 километров и к вечеру до­браться до Алжира85.

В Лимпе было еще темно, когда Билл в летном комбинезоне направился к самолету. В последний момент мать протянула ему пакет с сандвичами и плитку шоколада. Механики убрали колод­ки, и с первыми лучами солнца нового дня «Малый Южный пе­релет» двинулся вперед и вскоре скрылся в предрассветной мгле. Было 5 часов утра.

Погода над Ла-Маншем и Францией оказалась слишком пло­хой для маленького самолета. Ланкастер стал сбиваться с гра­фика полета, в Барселоне потерял еще два часа на заправку. Благополучно пересек Средиземное море, но, когда колеса «Малого Южного перелета» коснулись аэродрома в Оране86, ча­сы показывали 9 часов вечера. Он отставал от Эми Джонсон уже на пять часов, но еще надеялся наверстать упущенное на следующих этапах перелета.

Утро следующего дня застало Билла над горами Алжирского Атласа. Кабина самолета не освещалась, и он время от времени зажигал спички, чтобы рассмотреть показания высотомера и компаса. Когда взошло солнце, Билл увидел тонкую ленту транс-сахарской автодороги — единственный надежный для него ориен­тир в огромной пустыне.

К полудню задул сильный южный ветер. Летучий песок пу­стыни пришел в движение, подвижные вершины дюн взлетели в знойную атмосферу и повисли в ней. Буровато-красная мгла за­волокла горизонт, солнце и дорогу. «Малый Южный перелет» уперся в упругую стену раскаленного воздуха и за четыре часа продвинулся вперед всего на 160 километров...

Песчаная буря продолжалась, когда Билл наконец призем­лился в Реггане. С трудом вылез из кабины и побрел искать Мишеля Бореля — представителя транссахарской компании. Тучи песка яростно метались по безлюдным улицам поселка. Верблюды уныло лежали возле хижин. Было нестерпимо душно. Билл нашел Бореля в конторе.

  • Проклятый ветер съел все топливо. Мне нужно 60 галлонов. Я очень спешу.
  • Но это безумие — лететь в Гао именно сейчас! — вскричалБорель. — Вы собьетесь с курса, а вокруг на 500 километров — ни    единого    населенного    пункта.    Вы    слышите    этот    звук? Бедуины говорят: «Песок Эрга поет, зовет ветер, а с ним приле­тает и смерть».

Ланкастер ждал час, другой... Он смертельно устал и ясно ощущал крушение своих надежд. Шансы побить рекорд Джон­сон окончательно испарились. Но нужно идти до конца и закон­чить перелет во что бы то ни стало.

  • Ветер  немного улегся, — сказал  он  Борелю. — Я  должен лететь.
  • Желаю удачи. Если завтра к вечеру мы не получим от вас
    сведений из Гао, то я направлю своих людей вдоль дороги. Ра­зожгите огонь, и вас увидят.

- Солнце уже садилось, когда Борель и офицеры поста вышли проводить Ланкастера. Они молча наблюдали за самолетом, ко­торый как-то неуверенно набирал высоту, пока тот не превратил­ся в маленькое пятнышко в гаснувшем свете дня и окончательно не исчез, держа курс прямо на юг.

...Луна еще не взошла, и непроницаемая тьма окружала са­молет Билла. Время от времени он зажигал карманный фона­рик — подарок Бореля — и сверял курс по компасу. Ветер сме­нил направление и задувал теперь с северо-востока, подгоняя

«Малый Южный перелет» вперед и унося его все дальше и даль­ше от дороги.

Наступило утро. В Гао и на Нигере ничего не слышали о Ланкастере. К полудню в четверг, 13 апреля, стало ясно, что с самолетом что-то случилось.

Застучали телеграфные аппараты. Были оповещены по радио все посты к югу от Реггана. Вечером Борель отправил первый автомобиль вдоль дороги.

Весть об исчезновении Ланкастера достигла Лондона  14 ап­реля и... не вызвала никакого интереса. Власти не сомневались, что через день-другой все разъяснится. Другие новости были по­важнее: пасхальные празднества, гонки, футбол и аварии на до­рогах.                                                                                                    ,, ...Неожиданно закашлял мотор, и Билл инстинктивно нащпал в кармане талисман — серебряную подковку. Поводил фонариком по кабине: все топливные краны открыты. Двигатель стал давать перебои, и самолет резко пошел на снижение. Билл взгля­нул на часы:  прошло всего полтора часа с момента отлета из Реггана.

 Он не видел землю, когда колеса глухо стукнулись о песок.  Пропеллер разлетелся вдребезги. Самолет подпрыгнул, перед тем  как   снова   упасть,   и перевернулся. Страшная сила   швырнула Билла вперед. Он ударился головой о ветровой козырек и поте­рял сознание... В себя он пришел через несколько часов. И сразу понял: путь  закончен. Солнце еще не взошло, и было прохладно. Отстегнул  привязанные ремни и с трудом выбрался из смятой кабины.

Первая мысль, которая пришла в голову, — вода! Если она вытекла, он погиб. Кинулся к самолету, залез в хвост, обследо­вал канистру и термосы. Слава богу, целы! Десять литров! Хва­тит на несколько дней.

Разгоралось понемногу утро, сияющее, золотое, огненное. Билл присел на крыло, достал карту и постарался спокойно об­думать свое положение. Рана на голове еще кровоточила. Это чудо, что он не сломал шею и самолет не загорелся. Испра­вить «Малый Южный перелет» невозможно. Что же лучше: ждать помощи или идти к дороге? До нее, наверное, киломе­тров 30 и 260 — до Реггана. А если рискнуть? Взять канистру с водой и направиться к дороге? Тут он вспомнил обещание, которое дал матери и Чаби, — не покидать самолет — и ото­гнал от себя эту мысль. Если его не заметит патруль, он по­гибнет через день или два. Да, лучше остаться здесь. Если сэ­кономить воду, ее хватит на неделю. Каждый вечер будет за­жигать сигнальные огни. А днем его наверняка будут искать с воздуха.

Голубое небо стало блекнуть, словно розовато-лиловая дымка покрыла горизонт. Эта дымка становилась все краснее, и скоро само солнце как бы потонуло в ней... Наступила страшная пора полуденной страды. Воздух стал совершенно недвижим, и гори­зонт слился с небом и землею в одну полупрозрачную мглу.

Бесконечно тянулись часы того первого дня. Раскаленный пе­сок обжигал ноги. Билл достал бортовой журнал и заполнил пер­вую страницу. Дневник поможет сохранить душевное равновесие. Два воробья уселись на обломки самолета. Это хороший приз­нак — дорога близко! Нужно надеяться и помогать тем, кто бу­дет его искать.

Остаток дня Билл провел в напряженной работе. Срывал пер­калевую обшивку крыльев и сворачивал самодельные факелы. Солнце пошло вниз, и стало холоднее. Тут он вспомнил, что практически ничего не ел с момента старта в Лимпе. Достал сандвичи, которые приготовила мать, но они уже превратились в камень...

Когда стемнело и на темноголубом небе высыпали тысячи се­ребристых звезд, Билл, не отрываясь, стал смотреть на восток, где была далекая дорога. Нетерпеливо посматривал на часы, но время, казалось, остановилось. Поисковая машина, наверное, уже вышла из Реггана. В половине десятого не выдержал, обма­кнул в бензин и зажег первый факел. Тот горел десять секунд ос­лепительным пламенем, которое должны были увидеть за 30 ки­лометров.

Всю ночь Билл жег факелы один за другим, напряженно вглядываясь в темноту. Рассвет застал его под крылом, дрожа­щим от холода и с ужасным чувством разочарования. Патруль его не заметил.

Власти в Сахаре сделали все возможное и даже больше. Бо­рель сдержал свое обещание и выслал машину, но люди в ней не видели никаких сигналов. Искали Ланкастера и с воздуха к се­веру от реки Нигер: авиаспециалисты были уверены, что авария случилась неподалеку от Гао из-за нехватки горючего. Никому и в голову не приходило, что «Малый Южный перелет» упал в 65 километрах от транссахарской дороги и так близко от Реггана!

Тем временем в Лондоне Чаби Миллер тщетно обивала поро­ги официальных учреждений. На все просьбы о помощи она по­лучала стандартный ответ: сейчас пасхальные праздники, и сде­лать ничего нельзя. Ланкастер уже мертв — таково было мнение чиновников. А если и жив, любая помощь из Лондона все равно придет слишком поздно.

...Утром в пятницу Билл подсчитал свои запасы воды. Он вы­пил уже полтора литра! Это больше той нормы, на которую он рассчитывал. Но нельзя отчаиваться! Скорее за дело! Надо снять обшивку со второго крыла и пополнить запасы факелов: ночью он так понадеялся на успех, что сжег их слишком много. Да и в коробке осталось всего восемнадцать спичек.

Каждые полчаса Билл отпивал от фляги, борясь с искушени­ем сделать большой освежающий глоток. В голове невыносимо стучало, глаза невольно закрывались от страшного света, царившего вокруг, и в них, словно в волшебном калейдоскопе, ежеми­нутно менялись цвета в самых режущих и кричащих сочетаниях. В полдень, когда стало совсем невмоготу, он снял самолетный компас и вылил его содержимое себе на голову, наслаждаясь кратковременным чувством прохлады. День проходил, но не бы­ло никаких признаков, что его ищут с воздуха.

В субботу Билл проснулся с твердым намерением протянуть как можно дольше. После полудня налетел свирепый самум, и [ пустыня превратилась в настоящий песчаный хаос. Билл обмотал голову рубашкой, но песок набивался в рот сквозь опаленные по­трескавшиеся губы и скрипел на зубах. В этот день он выпил полтора литра воды и с трудом удержался, чтобы не распечатать канистру. Когда солнце зашло, зажег обломки пропеллера и несколько факелов. Безмолвна и мертва была пустыня, и только мерцающие звезды холодно смотрели сверху...

Ночью внезапно пошел дождь. Огромные капли, величиной с          пенни и холодные как лед, падали на обшивку. Прежде чем Билл сообразил, что надо делать, ливень прекратился так же внезапно, как и начался, не оставив ничего, кроме крошечных шариков мокрого песка. Все воскресенье Билл лежал под крылом, припоминая под­робности полета, и заносил их в бортовой журнал. Свое нынеш­нее положение описал с полным самообладанием и философским спокойствием. Канистра с водой уже наполовину пуста, и винить некого.

Когда сумерки перешли в ночь, Билл увидел на востоке длинную полосу света. Это самолет! Дрожащими руками схватил факел, обмакнул в бензин и зажег. Пилот обязательно увидит его сигнал, и утром за ним придут! Можно отпраздновать свое спа­сение и выпить воды сверх рациона.

Но когда солнце вновь встало в свой страшный дозор, Билл покорился своей судьбе. А когда пришла ночь, уже с трудом ос­матривал горизонт и прислушивался к звуку самолета, который никогда не прилетит. И все же нашел в себе силы сделать запись в дневнике твердым и разборчивым почерком. Дневник обяза­тельно должен сохраниться и рассказать о том, как Билл Ланка­стер мужественно встретил свое последнее испытание в жизни. «Упаковываю журнал в самолетную обшивку» — он написал эти слова и поставил точку. Крест-накрест перевязал пакет проволокой и накрепко прикрепил к стойке крыла.

...Он прожил еще один день и одну ночь. И когда взошло солнце, достал топливную карточку и сделал последнюю в своей жизни запись: «Начинается рассвет восьмого дня. Нет ветра. Все еще прохладно. У меня нет воды. Я терпеливо жду...»

Билл Ланкастер вступил в схватку с пространством и стихией с отчаянием пилота-одиночки: без тщательной подготовки, трез­вой оценки своих возможностей. Закономерная цепочка событий перелета завершилась мучительной агонией в самом сердце

Сахары. Возможно, все сложи­лось бы по-иному, если бы сел он в кабину «Малого Южного перелета» не надломленным... Конечно же попытался бы скло­нить в свою сторону чашу жиз­ни и смерти. Как хотел это сде­лать экипаж самолета «Леди, будьте хорошей».

Маршрут самолета "Леди, будьте хорошей"

...Осталось позади побере­жье Средиземного моря с мно­голюдными городами. Песча­ные дюны уступили место ог­ромной, твердой, как гранит, каменистой равнине. Двухмо­торная «Дакота» приближа­лась к центру нефтяной концес­сии в 600 километрах к юго-во­стоку от Бенгази.

Пилоты чувствовали себя первопроходцами. Натрениро­ванным взглядом оценивали местность. Тень самолета скользила по земле, на которую столетиями не ступала нога че­ловека.

—    Самолет     внизу! — неожиданно закричал  второй  пи­лот Рой Томсон.

Большой четырехмоторный самолет, подобно гигантской птице, приник к земле, как бы собираясь тотчас взлететь. По следам было ясно, что он вре­зался в землю под небольшим углом.

—    «Либерейтор», — безо­шибочно определил первый пи­лот  Рой   Гамильтон. — Как он попал сюда?

Сообщение экипажа «Дако­ты», а дело происходило в нояб­ре 1958 года, никого не заинте­ресовало. «Здесь какая-то ошибка, — заявили официаль­ные власти. — «Либерейторы» не используются в этих местах уже лет пятнадцать. Даже во время войны они никогда не залетали так далеко в глубь пусты­ни». Местонахождение загадочного самолета пометили на карте и вспомнили о нем только спустя год.

...Три вездехода медленно продвигались на юг. Час за часом удушливое безмолвие Сахары нарушалось только ревом моторов и лязгом  гусениц.   «Либерейтор»  заметили  издалека.   Подбира­лись к обломкам с опаской. Серебристая поверхность фюзеляжа, отполированная  ветрами,  блестела  на  солнце.   На  нем  краской было    выведено    название    самолета:     «Леди,    будьте    хоро­шей» — первые слова одной  из популярных  песенок тридцатых годов — и крупные цифры «64» — его номер. Шаги гулко отдава­лись в пустом корпусе. Вокруг — никаких следов экипажа. В пи­тьевых  бачках еще плескалась  вода.   Покачивалась  на  крючке фляжка  с кофе.  На  штурманском  столике лежал  бортжурнал. Последняя запись в нем была сделана шестнадцать лет назад. ...В воскресенье, 4 апреля  1943 года, «Либерейтор» с экипа­жем из девяти человек вылетел с аэродрома Солук, неподалеку от Бенгази, в направлении Италии. В 9 часов вечера командир самолета   Вильям  Хаттен,  выполнив  задание, лег  на  обратный курс.

Обычный рейс подходит к концу. Экипаж уже мечтает о за­служенном отдыхе после тринадцати часов, проведенных в возду­хе. Стрелки радиокомпаса на своих местах. Самолет в зоне луча при водной станции на базе в Солуке. Все, кажется, было учтено до мелочей. Кроме одной детали...

В те времена радиолокационные станции обнаружения имели существенный недостаток: не могли различить между правиль­ным пеленгом и его диаметрально противоположным. Таким об­разом, нельзя было проверить, куда направлялся «Либерейтор»: к станции или от станции. Штурману сообщали курс по отноше­нию к станции, и наземные операторы полагали, что самолет приближался к Бенгази со стороны моря.

...В полночь «Леди, будьте хорошей» проскочила побережье, закрытое плотной дымкой, и углубилась в пустыню. Усталые пи­лоты не заметили, как на мгновение упали стрелки радиокомпа­са, когда они пролетели над Бенгази. Четыре мощных мотора уносили экипаж все дальше и дальше на юг. Когда Хаттен вы­шел в эфир, самолет оказался уже вне зоны действия базовой радиостанции. Напрасно искал он очертания береговой линии или какие-нибудь другие приметы: вокруг не было ничего, кроме безбрежного песчаного моря...

Штурман Хейс отчаянно пытался сориентироваться. Моторы стали давать перебои, вырабатывая последние литры горючего. Хаттен не рискнул садиться ночью в незнакомой местности. «Бензин кончается, ребята, — объявил он по внутренней связи. И скомандовал: — Всем покинуть машину». Выдернул шнур пе­реговорного устройства с тяжелым бронзовым штепселем на кон­це, включил автопилот и последним выбросился на парашюте.

 «Леди,   будьте   хорошей»,   помигивая   навигационными   огнями, плавно снижалась и вскоре растворилась в темноте...

Куда же исчезли девять человек? Тайна приоткрылась только в феврале 1960 года. Поисковая партия наткнулась на выложенные из камней треугольники, которые цепочкой тянулись на каменистом плато к северо.-западу. В 40 километрах от песча­ного моря непонятные знаки внезапно пропали. На границе дюн был найден дневник.

...На рассвете 5 апреля 1943 года они собрались вместе. Ве­сельчак Хейс и второй пилот фаталист Тонер. Радист Мор и борт­инженер Рипслингер. Стрелки Шелли, Ламотт и Адаме. Не бы­ло только молчаливого бомбардира Воравки. Он выбросился из самолета одним из первых и бесследно пропал.

Совещались недолго. Штурман Хейс был уверен, что они на­ходятся от побережья самое большее в 130 километрах. Такое расстояние можно пройти за два-три дня. «В таком слу­чае, — заявил Тонер, — искать самолет не имеет смысла. Неизве­стно, сколько времени он продержался в воздухе. А при падении, наверное, развалился на части вместе с рацией». Значит, путь только один — на север.

Когда взошло солнце, восемь человек двинулись к спаситель­ному побережью. С одной фляжкой воды (вторая была у Ворав­ки) и несколькими пакетами неприкосновенного запаса. Захвати­ли и купола парашютов — укрываться холодными ночами, де­лать опознавательные знаки и собирать воду. В пустыне все они оказались впервые и не знали, что в этих местах никогда не бы­вает росы и десятки лет не выпадает и капли дождя...

Никто из экипажа не догадывался о действительном положе­нии вещей. «Либерейтор» совершил удачную беспилотную посад­ку всего в 40 километрах к югу от места их сбора, и все снаря­жение сохранилось. А сами они оказались в... 640 километрах к юго-востоку от Бенгази и в 500 километрах от ближайшего насе­ленного пункта на побережье. В центре серира — твердого, как гранит, выжженного солнцем каменистого плато, которое с трех сторон сторожили непроходимые пески, а с юга — высокий гор­ный хребет.

Дневной зной сменялся ледяным холодом ночей. По дороге они собирали камни и выкладывали большие треугольные знаки в надежде, что их заметит поисковый самолет. Шли ночью. Через каждые пятнадцать минут присаживались отдохнуть, и Тонер де­лал краткие записи в своем дневнике. Утром 8 апреля они нат­кнулись на развилку старых дорог: одна уходила на северо-во­сток, другая — на северо-запад.

Хейс достал из планшета карту, все столпились вокруг него и стали обсуждать, в каком направлении идти дальше. На карте, которая охватывала район Ливийской пустыни всего на 360 ки­лометров к югу от побережья, никаких дорог не значилось. Правда, обозначен был оазис Джарабуб, но, по общему мнению,

он находился далеко на юго-востоке. А побережье было уже сов­сем близко, наверное, в нескольких десятках километров.

— Повернем на северо-запад, — решил Хаттен. Никто не воз­ражал. И они свернули на дорогу, теряющуюся в песках...

Днем столбик термометра поднимается почти до 60°, и негде укрыться от палящего солнца, которое выжигает глаза. Кажется, что в этом раскаленном аду даже камни превратились в пылаю­щие головешки. «...Каждый из нас постепенно слабеет, — отме­чает Тонер вечером 8 апреля. — Не можем долго идти. Снова после полудня очень жарко. Не можем спать. Очень страдаем от песка»87. Переходы становятся все короче, а привалы длиннее. И нет уже сил складывать указатели.

Иногда на пути попадаются скелеты животных, тщетно пы­тавшихся пересечь пустыню. Немые свидетели давнишних траге­дий навевают на путников мрачные мысли. Днем они зарывают­ся в песок, спасаясь от безжалостного солнца. Каждый день вы­пивают по глотку воды, который отмеряют крышкой фляжки. В ней помещается немногим больше одной столовой ложки живи­тельной влаги...

За четыре дня восемь человек прошли 105 километров и око­ло полуночи 9 апреля вплотную приблизились к внушающему ужас началу песчаных дюн. Ноги вязли в предательски мягком песке, который становился все глубже. «...У всех плохо с глаза­ми, — пометил в дневнике Тонер. — Все еще идем на северо-за­пад». Ощупью бредут они всю ночь, скользя и падая, повинуясь светящейся стрелке компаса. И продолжают верить: вот-вот вда­ли блеснет с первыми лучами солнца синяя полоска моря.

Утром вперед, за помощью, навстречу холодному северному ветру ушли только трое: Шелли, Мор и Рипслингер. Так было решено на последнем совещании экипажа. Пять человек, которые уже не в состоянии держаться на ногах, остались возле песчано­го холма. Весь день они лежали, укрывшись обрывками материи последнего парашюта, переговариваясь бессильным шепотом, смотрели в небо и представляли, как товарищи продолжают путь через дюны. Фляжка давно уже пуста. Фаталист Тонер продол­жал вести дневник.

Пятница, 9 апреля. «...Мы очень слабы. Никто не может идти. Все хотят умереть. Ночью около 2 градусов. Никакого укрытия».

Суббота, 10 апреля. «...По-прежнему молим о помощи. Нигде никаких признаков жизни. Видели пару птиц. Не можем гово­рить. Все болит. Сна нет».

Воскресенье, 11 апреля. «...Все еще ждем помощи. Потеряли почти весь вес. Надеемся на скорое спасение».

Но пришло время, когда карандаш выпал из его рук. Послед­няя запись сделана 12 апреля, и в ней — о холоде ночей и на­дежде на спасение...

В мае 1960 года поисковой партии удалось найти тела двух человек из передовой группы. Радист Мор сдал первым и бес-

следно затерялся в сыпучих песках. Последним погиб Гай Шел­ли. Бортинженер Рипслингер смог проникнуть в дюны на 36 ки­лометров. В его кармане обнаружили предсмертную записку: «Воскресенье. По-прежнему пытаемся выйти из дюн и найти во­ду». Шелли нашли на 11 километров дальше. Эти километры бы­ли олицетворением человеческих возможностей. Когда Шелли упал, он прошел примерно 160 километров. Последние два-три дня во рту у него не было и капли воды. А до оазиса Джало оставалось еще 130 километров...

История исчезнувшего «Либерейтора» и судьба его экипажа окончательно выяснились. Восемь человек затратили невероят­ные усилия в надежде вырваться из смертельных тисков пусты­ни. Отчаянный поход не закончился бы так трагически, распола­гай они другими картами и точными координатами своего место­нахождения. И тогда, отправься они на юго-восток, к оазису Ци-ренг, расстояние, которое нужно было преодолеть, не намного бы превышало тот путь, который прошел Шелли. И, что очень важ­но, они обязательно наткнулись бы на свой самолет, взяли бачки с водой и остались в живых.

Оставалась только одна загадка, но и она вскоре разреши­лась. Был обнаружен девятый член экипажа — бомбардир Воравка. Его парашют не раскрылся. Судьба оказалась к нему ми­лостивее, чем к его товарищам, которые покинули самолет «Леди, будьте хорошей».